История римских императоров от Августа до Константина. Том 1. Август - Жан-Батист Кревье

Тиберий осудил его поступок – либо из-за злобного стремления придать дурной оттенок любым действиям Германика, либо искренне полагая, что вид множества непогребенных тел мог пагубно повлиять на дух солдат, вселив в них страх перед врагом. Кроме того, римские суеверия могли заставить его считать, что полководцу, облеченному священным саном авгуров, не подобает участвовать в мрачных погребальных обрядах.

Тем временем Германик продолжал преследовать врага, которого было почти так же трудно найти, как и победить. Наконец он настиг его, но в единственном сражении между римлянами и германцами Арминий, используя преимущество отличного знания местности и труднопроходимой лесисто-болотистой территории, устроил засаду, которая удалась настолько хорошо, что разгромил и обратил в бегство кавалерию Германика и посланные ей на подмогу когорты. Лишь легионы остановили его победоносное наступление, и все, что смогла сделать доблесть римских солдат и искусство их командира, – это отступить с честью.

Сезон уже подходил к концу, и Германику пришлось задуматься об отступлении, которое оказалось более тяжким и опасным, чем вся предыдущая кампания. Вернувшись к реке Эмс, он разделил армию на три части, как и при начале похода. Сам он взял на себя командование четырьмя легионами, которые прибыли морем, и повел их обратно тем же путем. Цецине с четырьмя другими легионами было приказано двигаться по суше, а кавалерии – идти вдоль океанского побережья до Рейна. Из этих трех отрядов лишь последний избежал несчастий.

Цецина спешил как мог, чтобы достичь гати, известной как Длинные мосты – сооружения Луция Домиция, проложенного через болотистую местность, ныне известную как Буртангские топи. Однако, обремененный обозом, он не мог двигаться быстро, и Арминий с легкими отрядами, выбрав кратчайшие пути, легко опередил его и занял позиции на горах и в лесах близ гати.

Она была разрушена в нескольких местах, и пока Цецина занимал часть солдат починкой, херуски внезапно напали на него. Завязался бой, в котором римляне оказались в крайне невыгодном положении и едва не погибли, если бы наступление ночи не заставило победителей отступить.

Успех германцев придал им еще больше смелости. Всю ночь они направляли воду с окрестных гор, используя родники и ручьи, чтобы затопить римские работы. Низменности оказались под водой, и Цецина был вынужден отказаться от ремонта гати.

Это был опытный воин, отслуживший сорок лет и не раз познавший как победы, так и поражения, но сохранявший в опасности непоколебимую отвагу. Между горами и болотами лежала ровная полоса земли, достаточно широкая, чтобы разместить армию, не растягивая фронт. Цецина решил провести через этот проход всех раненых и тяжелый обоз, а сам с лучшими частями задержал бы германцев в лесах, ведя активный бой. План был хорош, но исполнение подвело: две легионы покинули свои позиции и поспешили выйти на равнину за болотами.

Арминий внимательно наблюдал за всеми передвижениями римлян и, в отличие от обычной поспешности варваров, выжидал, пока труднопроходимая местность и опасность пути не начнут сеять беспорядок в рядах врага. Когда он увидел, что повозки с поклажей увязли в грязи и глубоких колеях, солдат, суетящихся вокруг них, знамёна, беспорядочно развевающиеся, и то, что каждый, как обычно бывает в таких случаях, думает только о себе и не слышит приказов командиров, он подал сигнал к атаке, воскликнув: «Вот позиция Вара, и судьба вновь предаёт римские легионы в наши руки!»

Тут же он бросился в бой, приказав своим в первую очередь поражать вражеских коней. Его приказ был исполнен: римские кони, и без того едва державшиеся на скользкой дороге, испуганные ранами, начали бешено метаться, сбрасывая всадников, неслись вперёд, сбивая встречных и топча упавших. Смятение стало ужасным, а в довершение несчастья Цецина, чей конь был убит под ним, сам упал и мог бы быть захвачен, если бы алчность варваров к добыче не отвлекла их в другую сторону, помешав довершить победу. Мужество легионеров вспыхнуло вновь при виде опасности, угрожавшей их командиру, и, удвоив усилия, к вечеру они наконец вышли на открытую и твёрдую землю, где смогли разбить лагерь.

Но, потеряв большую часть обоза, они лишились инструментов, необходимых для рытья рва, переноски земли и нарезки дёрна. Не было ни палаток, ни помощи для раненых; испорченные грязью и кровью припасы внушали отвращение, так что напуганные солдаты считали, что эта ужасная ночь станет для них последней. В таком смятении малейший случай мог вызвать страшные последствия. Один конь, сорвавшись с привязи, метался по лагерю, испугался криков, которыми его пытались остановить, и, помчавшись вскачь, сбил с ног нескольких встречных. Этого оказалось достаточно, чтобы по армии разнёсся слух, будто германцы ворвались в лагерь. Страх овладел умами: все бросились к воротам, чтобы спастись, особенно к тем, что были дальше от врага. Цецина, убедившись, что это лишь паника, тщетно пытался удержать солдат – умолял, угрожал, хватал за руки бегущих. Наконец он лёг на землю поперёк ворот. Солдаты, не решаясь переступить через тело своего командира, остановились, и постепенно спокойствие восстановилось, а правда прояснилась.

Тут же Цецина собрал их и заявил, что их единственное спасение – в мужестве и оружии, но к этому надо добавить и благоразумие. Он намерен, сказал он, держать их за укреплениями, пока враги, надеясь на штурм, не подойдут достаточно близко. Тогда они предпримут общую вылазку, с помощью которой смогут прорваться к Рейну. Добавив ободряющие слова, соответствующие обстоятельствам, и учитывая, что в последнем бою пало много коней, он сначала распределил своих, а затем лошадей старших офицеров среди самых храбрых воинов, не принимая во внимание ничего, кроме заслуг. Так он укрепил кавалерию, которой предстояло нанести первый удар, за которым последует пехота.

Расчёт Цецины полностью оправдался, но вины Арминия в этом не было: он хотел дождаться, пока римляне выйдут из лагеря, чтобы атаковать их снова среди болот и топей. Его дядя, Ингиомер, предложил более дерзкий план, более соответствующий вкусу варваров: «Пойдёмте штурмовать римский лагерь! Нам будет легко взять его. Мы захватим больше пленных и богатую добычу, ведь она не будет растаскана и испорчена». Этот совет был принят. На рассвете германцы начали засыпать рвы римского лагеря или бросать на них хворост для переправы; они пытались взобраться на вал, где, как им казалось, стояло мало солдат, дрожащих от страха. Но внезапно затрубили трубы: римляне вышли на них, насмешливо крича, что те больше не могут полагаться на леса и топи, и теперь всё решает только доблесть и воинское искусство. Германцы, застигнутые врасплох, смешались и вскоре были отброшены. Наглые и высокомерные в удаче, они не были готовы к неудачам и гибли в большом числе. Вожди, видя, что всё потеряно, покинули поле боя – Ингиомер тяжело раненным, Арминий невредимым. Толпа была изрублена, и резня продолжалась до вечера. Легионы вернулись в лагерь только ночью. Число раненых возросло; их по-прежнему мучили лишения, но сила, бодрость, здоровье, припасы – всё это они обрели в победе.

Между тем весть об опасности, нависшей над легионами, достигла их зимних квартир, и, как всегда бывает с молвой, она преувеличивала случившееся, объявляя их разбитыми и уничтоженными, а германцев-победителей – готовыми вторгнуться в Галлию. Благоразумные уже советовали разрушить мост через Рейн, но Агриппина воспротивилась этому. Эта мужественная женщина взяла на себя обязанности полководца, и когда легионы вернулись, она раздала солдатам всё необходимое, чтобы облегчить их нужду и перевязать раны. Плиний, написавший историю германских войн, со слов Тацита передаёт, что она встретила прибывающие легионы у моста, осыпая их похвалами и благодаря за доблесть.

Это поведение Агриппины глубоко поразило Тиберия. Он полагал, что подобные знаки внимания преследуют определённую цель и что солдат стараются привлечь на свою сторону вовсе не ради борьбы с внешним врагом: полководцам больше нечего было делать,